Культура Русского Апокалипсиса

Фонтан Жизни
совращение ближнего против смерти и благовоспитанных сношений с трупами

Эротизм Гранатомета
Скульптуры Тома Паки

Россия в говне

Я оказался попсов для элиты и элитарен для попсы.
Меня ни приняла ни та, ни другая.
Приняла меня и та, и другая, но приняла так плохо, что, можно сказать, не приняла совсем.
Я остался вне попсы и без элиты.
Поэтому я провис между всеми моста -ми и находился между всех огней. Иногда мне даже сочувствовали. Иногда меня даже жалели. Собаки лизали руки, коты терлись о ноги, мартышки кидали бананы, солнце выглядывало из-за туч, дети улыбались, незнакомые женщины целовали, а незнакомые мужчины хлопали по плечу, наливали водки и раскрывали душу.
Многие считали, что я не виноват, а вино -ваты они сами – виноваты попса и элита.
Это попса элитарна для меня и элита для меня попсова.
Попса и элита меня недостойны.
А я все делаю правильно – я попсов для попсы и элитарен для элиты.
Я разговариваю с попсой на ее языке, а с элитой – на ее.
Я элитарен где надо и где надо попсов.
А попса и элита меня не только приняли, но и полюбили.
Но пока они не знают, что полюбили. Они еще это не поняли. Просто попса у нас такая тупая и элита тоже тупая.
Толком у нас еще нет ни той, ни другой.
Элита не лучше попсы, попса же повторяет все ошибки элиты.
Попса безнадежно консервативная – элита тоже.
Попса неправильно себя определяет, а элита еще не созрела до элиты.
Поэтому надо потерпеть. Поэтому пока придется повисеть между всеми моста- ми и попытаться освоиться между всех огней.
Вести себя по ситуации – с кем попало не ебаться и со всеми подряд не пить.
Или наоборот – ебаться со всеми подряд и пить тоже.
Мы с Россией похожи.
Но мы с ней похожи не в чем надо, а в чем не надо.
Россия тоже оказалась и тоже провисла.
Однажды это уже было у Герберта Уэллса.
Только у него было в двадцатом году и про мглу.
Я не Герберт Уэллс – хотя нас и часто сравнивают.
Говорят, мы даже внешне похожи.
Но я однозначно не Герберт Уэллс.
Хотя очень люблю Англию. Особенно чай и рок.
Уэллс тогда увидел Россию во мгле.
В говне он ее тоже увидел, но мгла для него была важнее говна.
В говне хуже, чем во мгле.
Но у говна есть целый ряд достоинств, которых нет у мглы. Во мгле можно легко заблудиться. В говне же заблудиться невозможно. В говне есть четкие указатели дорог. Во мгле они тоже есть, но во мгле их из-за мглы не видно. В говне их тоже не видно, но в говне все ясно и без них.
Еще во мгле холодно. В говне – нет; не холодно.

Во мгле не так противно, как в говне, но во мгле тоже противно. А некоторые считают, что мгла и говно – это одно и то же.
Хуйня!
Не одно и то же.
Мглу можно иной раз принять за говно, но говно за мглу – никогда!
Во мгле не растут цветы и не щебечут птицы.
А в говне все это есть! Довольно своеобразные здесь растут цветы и ох какие своеобразные щебечут здесь птицы, но во мгле нет и таких.
Во мгле нет света.
В говне тоже нет света, но в говне он не нужен. В говне и так хорошо без света.
Из мглы вырос Ленин.
Из говна тоже вышли сильные люди: Черномырдин, Кириенко. Примаков. Березовский. Гусинский. Чубайс. Геращенко. Лифшиц. Задорнов. Дубинин. Немцов. Шохин.

Все остальные.
Некоторые считают, что все это одно и то же говно.
Это неправильно.
Это говно, но совершенно разное говно.
Мгла сразу стала мглой.
Мгла так мглой уже и родилась.
Говно – нет – говно стало говном постепенно.
Мгла умеет мимикрировать. Мгла выдает себя за что-то совсем другое, чем мгла, мгле прямо противоположное. По говну же сразу видно, что это говно.
Говно ближе к человеку.
Говно антропоморфно.
У говна есть много из того, что есть у человека.
У говна есть руки, ноги, торс и волосяной покров.
Уши тоже есть.
За счет ушей говно может слышать окружающий мир.
У говна есть чувство долга и пони -мание того, что оно, говно, делает. У мглы ничего этого нет. Мгла только саму себя и слышит. У мглы есть только она сама: мгла. Мгла не понимает, что она делает. А вот говно понимает! Некоторые считают, что у говна есть даже и душа. Вот это уже хуй! Души у говна, как и у мглы, нет. Мглу замечаешь не сразу; из-за мглы. Мгла умеет себя скрывать. Мглу замечаешь в последний момент в самой мгле. Говно же видно сразу. Во мгле не слышны голоса и не видно глаз. В говне тоже. Но во мгле это нужно, а в говне – нет. Говно само по себе уже есть и глаза, и голос. Другие глаза и другие голоса в говне ничего нового не прибавят.
Мгла никаких цветов не различает. Мгла только саму себя, мглу, и видит. А вот говно различает все цвета! Поэтому говно тянется к живописи. В детстве у говна даже были хорошие оценки по рисованию. Говно даже хочет снова начать рисовать.
Мгла привыкла к комфорту. Мгла требует уюта и придирчива в еде. Говно не -притязательно; говно может спокойно обойтись без комфорта и уюта. Говно ест все подряд без претензий.
Мгла предпочитает позднюю осень. Говну хорошо в любой сезон. Мгла отличается самоуспокоенностью. Говно – нет. Говно вечно собой недовольно, поэтому говно над собой иронизирует, говно рефлексирует, много читает, думает о прочитанных книгах. Иногда говно само пишет.
Мгла думает только о себе; мгла себя бережет. Говно себя не бережет, говно думает и о других тоже. Говно – нежное и трепетное создание; говно часто нервничает по поводу и без повода. Мгла – она, конечно, жестче.
Зато мгла много времени уделяет скульптуре и хорошо в ней разбирается. Говно к скульптуре относится равнодушно. Скульптура для говна слишком холодное искусство.
Мгла кино не любит. А вот говно без кино не может! Говно – киноман. Говно смотрит кино круглые сутки. Говно мечтает принять участие в съемках какого-нибудь фильма.
Мгла сидит на одном месте. Мгла из дома ни на шаг. Говно на одном месте долго находиться не может. Поэтому говно обожает путешествия, новые места, новых людей, новые впечатления. Говно можно встретить в самых разных местах. Говно вечно в дороге.
Мгла, если и выбирается из дома, то посещает только хорошо знакомые места. Говно же самозабвенно ищет новые пути.
Зато мгла романтичнее, чем говно! Хотя говно по-своему тоже романтично.
Элита не поняла мою страсть к говну. Попса ее тоже не поняла. У меня нет страсти к говну. Поэтому элита с попсой ее и не поняли. У меня страсть к разнице между говном и мглой. Само же говно как таковое мне по хую. Мгла тоже; я не Герберт Уэллс, несмотря на поразительное внешнее сходство. А раз не Герберт Уэллс, то, значит, и не юморист. Я так шутить, как он, не умею. Английский юмор – это не миф. Это реальность. Английский юмор хорошо описывает мглу, но отступает перед говном. Я не от – ступил перед говном, но отступил перед мглой. Поэтому я и оказался между мглой и говном. Между попсой и элитой. Между ночным клубом и подворотней. В ночном клубе я чувствовал себя как в подворотне; неуютно. В подворотне были люди, которые ходят на футбол болеть за любимую команду, которые внимательно слушают, а потом поют эстрадную музыку. которые ебутся в подъездах без презерватива, которые ни хуя не понимают, но которых можно понять. В ночных клубах были другие люди. Они не ходили на футбол. Футбол они смотрели по телевизору. Или совсем не смотрели. Эстрадную музыку они не слушали. Если слушали, то сами не пели. В подъездах они не ебались. Но они тоже ни хуя не понимали. А их понять было сложнее, чем тех, которые в подворотне.
В ночные клубы иногда приглашали деятелей культуры.
Чтобы они совсем не одичали. Чтобы они совсем не охуели. Чтобы они помнили, что о них помнят. Чтобы они иногда чувствовали себя людьми вроде элиты. Но людьми они себя не чувство -вали и еще больше дичали прямо в ночном клубе. Среди деятелей культуры каким-то образом оказалась Таня. Таня не была деятелем культуры. Деятели культуры ее не интересовали. Я как деятель культуры ее тоже не интересовал. Но ее заинтересовало мое сходство с Гербертом Уэллсом. Она даже спросила, не пишу ли я научно – фантастические романы. Потом мы напились и танцевали.
Мы сразу стали спорить. Таня считала, как и Герберт Уэллс, что Россия находится именно во мгле, а не в говне, Я сам говно, поэтому и думаю, что Россия в говне. Я слишком люблю говно, поэтому и думаю только о природе говна. О природе говна думать не надо. Надо, если действительно хочешь помочь России, думать о природе мглы. А если я считаю себя гением, потому что только гений может так близко подойти к говну, то я ошибаюсь. Гений с говном ебаться не будет. Гений занимается только мглой.
Говно я не люблю. И сам я не говно. И о природе мглы я тоже думал. Конечно, не столько, сколько Герберт Уэллс, но думал. Но Таня настаивала, что и я сам говно, и о природе мглы я думал только в сочетании с природой говна. Я думал только о том, что мне самому ближе. А о говне надо забыть. Хуй с ним, с говном. Надо все силы бросить на мглу. А говно может и подождать; невелика птица. Говно может и потер -петь. Вот закончим со мглой, вот тогда и возьмемся за говно.
Я согласился. Я робел перед Таней. Таня работала в области моды, то есть одновременно представляла интересы и попсы, и элиты. У Тани были солидные атрибуты; визитная карточка, мобильный телефон, пейджер, связи в мире моды. “У нас в моде так не принято”, – говорила Таня, когда ей что-то не нравилось.
Мы снова напились и снова танцевали. Сил спорить уже не было. Когда Россия в говне – тогда не спорят. Тогда пьют, танцуют и сразу хватают за гениталии. Тогда пьют все подряд и ебутся с кем попало. Вообще-то я довольно смешной, когда танцую. Но это не принципиально; когда я не танцую, а делаю все остальное, я тоже смешной.
У Тани были еще дела. В ночной клуб ее привели друзья из мира моды, и скоро там у них в мире моды должен был пройти какой-то показ к осенне-зимнему сезону. Или к весенне – летнему. Они этот показ обсуждали. Друзья были вполне приличные люди – глядя на них , никогда не подумаешь, что они из мира моды. И показ предполагался интересный; на мировом уровне, но с учетом российских реалий. На уровне мировых стандартов, но с учетом российского потребителя. Русские люди все постоянно преувеличивают. Таня тоже. Ни хуя я не люблю говно! И не люблю, когда чувствую себя говном. А вся их мода делала из меня говно. В моде я не разбирался. И не собирался в ней разбираться! Когда Россия в говне, любая мода кроме моды на говно выглядит как оскорбление.
Скандал расцвел как прыщ подростка. Скандала избежать не удалось. Хотя я терпел долго. Но они все обсуждали и обсуждали. Я даже пытался поддерживать раз -говор и спросил, что новенького у Ив Сен-Лорана и Лагерфельда. Ответа я ждать не стал; от монстров моды новенького не надо. Вместо ответа я предложил подумать о моде на говно. Говно, в конце концов, может быть не только самоироничным, но и модным. Может быть говно к весенне – летнему сезону. Может быть говно на осенне – зимний сезон. Может быть и говно, которое носишь, не снимая, круглый год. Говно может быть как “от кутюр”. так и “прет-а-порте”. И вообще пора заканчивать с модой и поговорить о литературе – например, о моем внешнем сходстве с Гербертом Уэллсом.
Попса на меня обиделась, Элита обиделась. Обиделись и друзья Тани Они не были готовы к соотношению говна и моды. Они не понимали, как говно может войти в мир моды и как мода может опереться на говно. Это невозможно. Говно навсегда вне моды. И вне всего остального тоже. а вне моды – в первую очередь. Мода – это прежде всего красота. И душа. А говно может быть чем угодно, но только не красотой. И не душой. Мода должна привлекать, говно же может только оттолкнуть, а никого привлечь оно не может. И они не видели моего сходства с Гербертом Уэллсом. Герберт Уэллс и внешне совершенно другой, и писал только про мглу, а говна с модой не трогал. Таня кричала, что я зря обидел хороших людей. С хорошими людьми, тем более из мира моды, надо быть осторожнее – их нельзя сразу с первого раза пугать говном. Говном вообще никого пугать нельзя, а людей из мира моды особенно. Говно для них лишено метафизической глубины и любого обаяния. Говно для них пока только говно. К говну их надо подводить постепенно. Через мглу. Они готовы принять мглу, но не готовы принять говно. Я не только обидел хороших людей, но и испортил ей карьеру в моде. А, впрочем, она сама давно собиралась уходить из моды. Заебала эта мода. Все равно в этой моде нет ни хуя интересного; одни только комплексы и педерасты.
Еще Тане надо было позвонить бабушке в Звенигород и поздравить ее с днем рождения. Бабушка очень хорошо помнила, как стреляли в Кирова, как бомбили Москву, а однажды ее случайно погладил по голове Шостакович.
Еще Таня хотела мороженого. В ночном клубе было мороженое. Но она хотела другого мороженого. Она хотела сливочное эскимо, какое ей в детстве покупала бабушка и, пока Таня ела эскимо, рассказывала про Кирова, про бомбежки Москвы, про Шостаковича. Шостакович кого попало по голове не гладил. У Шостаковича был вкус. Шостакович, чтобы погладить, всегда выбирал самых неординарных девочек. Мы ре -шили ехать за мороженым.
Я боялся, что Таня поведет машину пьяной. Но Таня не боялась вести машину пьяной; Таня уже привыкла водить машину пьяной. Таня боялась, что вместе с нами за мороженым поедут деятели культуры. Деятелям культуры мороженое не нужно да -ром. Но деятели культуры в свою очередь боялись оставаться в ночном клубе. До -мой возвращаться они тоже боялись. Дома им было еще страшнее, чем в ночном клубе.
Если мне кто расскажет, где можно ночью купить сливочное эскимо, которым Таню в детстве кормила бабушка, рассказывая всякие интересные вещи – я буду благодарен. Но я, наверное, не буду благодарен; сливочного эскимо ночью в Москве нет. Ночью в Москве есть только бляди, менты и азербайджанцы. У азербайджанцев хотя бы можно купить арбуз. А вот чем занимаются бляди и менты – я не знаю. Но сливочного эскимо у них нет. На хуй они тогда нужны, если у них нельзя ночью достать сливочное эскимо, – я тоже не знаю. Есть, в конце концов, и другие сорта мороженого. Сливочное эскимо – не центр мира! Сливочное эскимо – только его маленькая часть и окраина. Есть же еще, блядь, все эти пломбиры, брикеты плюс какое-то мороженое с Запада спокойно найдешь и у нас. И почему только мороженое? Есть и молоко. Есть и горячая сарделька. Есть и кофе. Можно заехать и в “Макдональдс”. Можно еще чего-то выпить. Да много чего есть и чего можно, – только не надо делать из сливочного эскимо центр мира!
Но мы еще часа два искали сливочное эскимо.
Все-таки Таня остановила машину. Таня все-таки поняла, что Москва – это мода. К Москве надо относиться как к моде. От моды глупо ждать чего-нибудь новенького. От Москвы так же глупо ждать сливочного эскимо. Если хочешь увидеть в моде что-нибудь новенькое, все то же, например, говно, то это говно надо делать самим. Точно так же и сливочное эскимо ночью в Москве тоже надо делать самим.
Хуй – это тоже сливочное эскимо. И пизда – она как сливочное эскимо. В них то- же два слоя. Они тоже на палочке. Их можно лизать не торопясь, а можно есть быстро. Они тоже пахнут бабушкой и детством. Если соединить два эскимо, то получится одно большое. В детстве бабушка Тане никогда больше одного эскимо не покупала. Вместо второго она рассказывала разные интересные вещи. Бабушка не давала соединить од -но эскимо с другим.
Ебаться можно где угодно – но только не в машине. Тут дело не в гигиене. И да -же не в том, что неудобно; просто жизнь проходит мимо. Но порой об этом забываешь. Но когда ебешься в машине, то особенно остро чувствуешь, что жизнь проходит мимо.
Больше всего в Тане меня поразил лобок. Обычно лобок бывает довольно жесткий – об него даже можно больно удариться. Но ее лобок был очень лиричный. Лиричным бывает пупок или носик. Или глазик. Но Танин лобок был значительно лиричнее, чем пупок, носик или даже глазик. Этот лобок мог бы вполне занять достойное место в русском романсе рядом с традиционным содержимым русского романса – настолько он был лиричен.
Таня уже не хотела сливочного эскимо. Теперь она снова хотела Уэллса. Таня сказала, что если похож на Герберта Уэллса, то надо и дальше поддерживать традицию. Надо писать про мглу. а говно раз и навсегда оставить в покое. Еще очень важно самому не быть говном. И не смотреть на мир сквозь призму говна; Герберт Уэллс на моем месте писал бы только про мглу.
Герберт Уэллс на моем месте точно так же не стал бы писать про мглу. Герберт Уэллс на моем месте, тем более когда вокруг банковский кризис. тоже видел бы только одни примеры говна. Таких примеров сколько угодно.
Наташа Евлахова приехала в Москву из провинции. Торговала пшеном, помидорами, йогуртом и другим говном на рынке возле метро “Юго – западная”. Но она еще писала стихи. Еще она хотела, чтобы на ее стихи писали песни. Писали наши лучшие композиторы – Игорь Николаев, Игорь Крутой, Аркадий Укупник, другие. Чтобы потом эти песни становились шлягерами. Чтобы их исполняли наши лучшие эстрадные певцы – Филипп Киркоров, Лариса Долина, Олег Газманов, Наташа Королева, Валерий Леонтьев, может быть, даже и Алла Пугачева. А почему нет? Ведь в Москве возможно все. Она собиралась показать композиторам свои стихи. Но она не знала композиторов эстрадной музыки. Она знала только композиторов жизни. Случайно в одном ночном клубе, где собираются деятели культуры, она познакомилась с двумя молодыми людьми. Она прочитала им свои стихи. Молодым людям очень понравилась Наташа. Понравилась ее провинциальная чистота; в Москве таких девушек уже не встретишь. Понравились и стихи Наташи. Они обещали познакомить ее с нашими лучшими эстрадными композиторами, чтобы они написали шлягеры на стихи Наташи. Молодые люди назначили Наташе на следующий день встречу. На этой встрече обязательно будет Игорь Николаев; ему сейчас очень нужны новые стихи для новых популярных песен. Молодые люди собирались организовать стихам Наташи мощный промоушн. Наташа подготовилась; Наташа отобрала свои самые лучшие стихи. Молодые люди, встретив Наташу, привезли ее на квартиру, куда скоро должен был приехать известный композитор. Но он, по словам молодых людей, задерживался. Наташа все поняла. Наташа хотела уйти. Тогда молодые люди изнасиловали Наташу в извращенной форме. Изнасиловали снова. И опять изнасиловали. Изнасиловали и на следующий день. Молодые люди насиловали Наташу несколько дней подряд без перерыва. Также они издевались над Наташей. Они заставляли ее скакать, кувыркаться, ползать, кататься по полу, стоять вниз головой, имитировать половой акт с веником, изображать беременную самку жирафа и статую Петра Первого. Они не давали Наташе есть, пить и пользоваться ванной. Почти не пускали в туалет. Привязывали к плите. Били. Немножко пытали. Но самое страшное издевательство было не это; еще они заставляли Наташу размазывать ее говно по ее же стихам. Говно еще можно размазывать по человеку. Но нельзя размазывать говно по стихам человека! Тогда человек может пойти на все. На шестой день, когда молодые люди легли поспать после очередного изнасилования, Наташа зарезала обоих.
Наташу оправдали. Суд довольно быстро во всем разобрался. Вот человек. Вот стихи человека. Вот размазанное по стихам человека говно. Со стихами так поступать нельзя. С человеком так тоже поступать нельзя, но со стихами – тем более! Судьи тоже люди. Судья сама женщина, и она поняла Наташу, как женщина – женщину. Судья сама пишет стихи и надеется, что когда-нибудь ее стихи станут песнями. Если бы судья оказалась на месте Наташи, она бы тоже зарезала, не раздумывая, любую сволочь, которая посмела бы испачкать говном ее стихи!
У дверей суда Наташу ждал Игорь Николаев с цветами. Он сразу повез Наташу к себе в студию – показывать песни на ее стихи. Он узнал о деле Наташи из газет и заинтересовался. Знакомый прокурор помог получить стихи Наташи еще во время следствия. Это оказалось непросто. Следствию стихи с размазанным по ним говном были нужны как вещественные доказательства. Но следствие пошло Игорю Николаеву на -встречу; тем более, что его имя было в этом деле – его имя было использовано подонками в гнусных целях. Следователи сделали Игорю Николаеву копию стихов. Стихи ему очень понравились – понравилась по описанию следователей и сама Наташа; особенно понравилась ее провинциальная чистота. Пока шли следствие и суд, Игорь Николаев отделил стихи от говна и написал на них несколько песен. Песнями заинтересовались самые известные эстрадные исполнители и даже Алла Пугачева. Заинтересовались и в Дании. Заинтересовались и в Германии. Наташе предлагают поехать на работу в качестве автора текстов песен и в Данию, и в Германию, и куда ей только не предлагают! Но Наташа очень любит Россию. Наташа хочет жить и работать только здесь. Да, в Москве таких чистых девушек уже не встретишь, но в провинции такие еще есть; возрождение России наверняка начнется именно из провинции.
Разве это мгла? Это не мгла. Мгла рассеялась. Взошло говно. Вон говно. И вон говно. И вон там тоже говно. Банковский кризис еще раз это доказал. Посмотри, Таня, сама. И хватит постоянно называть меня говном! Сам я не говно. Настоящее говно лежит вокруг. Политика – говно. Промышленность – говно. Говно и сельское хозяйство. И все остальное тоже говно. Вообще все говно. Жалко. что говном нельзя торговать. Наше говно плотнее. Оно прочнее. Оно лучше по всем показателям.
В Саратовской области школьники нюхают говно как клей.
В Волгограде из говна гонят самогон.
Дальше вниз по Волге на говно ловят рыбу.
В Мурманске говно используют как стиральный порошок. Говно, конечно, оставляет следы, но зато стирает все предшествующие следы. В Новосибирске в связи с банковским кризисом стало сложно с цементом. В Новосибирске говно уже научились использовать как строительный материал.
Во Владивостоке говно готовят к отопительному сезону. Энергоносители в любой момент могут перейти на работу с новой энергией.
Серьезно рассчитывают на говно и в Кузбассе.
Надеются на него и в Тюмени.
В сторону говна смотрят и на Чукотке.
Где-то под Псковом по говну уже определяют судьбу. По говну там гадают как по ладони.
В Москве о говне пишут книги.
В Петербурге говном перестали пугать детей.
Перестали и в Ростове – на – Дону.
А в Магадане давно уже не боятся говна. В Магадане давно относятся к говну совершенно спокойно.
В Твери говно несколько раз показывали по кабельному телевиденью. В Сыктывкаре говно – непременный персонаж рекламы товаров местной промышленности.
В Сочи, если человека назовут “говном”, это уже не считается оскорблением.
В Хохломе из говна делают игрушки – прежде всего, конечно, матрешки, но и не только матрешки.
В Оренбурге из говна вяжут.
В Калининграде на говне выращивают клубнику.
А в Липецке уже даже и цветы.
В Минеральных Водах говно собираются использовать как лечебную грязь.
Что-то интересное с говном придумали и в Красноярске.
И это не все. Есть и другие примеры.
Но на Таню они не подействовали.
Таня еще на что-то надеялась. Таня пыталась меня убедить, что я ошибся как Шостакович. Я просто перепутал говно и мглу. Шостакович когда-то перепутал Танину бабушку. Танина бабушка была самой что ни на есть ординарной девочкой, а Шостакович гладил по голове только неординарных. Шостакович погладил бабушку Тани случайно. Шостакович ее гладить не хотел. Шостакович тянулся, чтобы погладить, какую-то действительно неординарную девочку, но вместо нее погладил бабушку Тани. Я также случайно выбрал говно, хотя хотел выбрать мглу. Вроде бы Таня поняла, что второго Уэллса из меня не сделаешь. Таня из моды уходит; это уже решено. Место освободилось. Раз я так много времени отвожу говну, то почему бы мне не сделать коллекцию одежды на тему говна? Не из самого, конечно. говна, из обычной ткани, но в приторно – коричневых тонах. Но для говна еще слишком рано. Время говна еще не пришло. Лучше сделать коллекцию одежды, отталкиваясь от мглы, – в серых тонах. Такой коллекции обрадуется и попса, и элита – я помирюсь и с той, и с другой.
Мы решили снова напиться и потанцевать.
Наступало утро. Россия восстанавливала банковские структуры. Открылись киоски с мороженым. В них можно было купить сливочное эскимо.

Одно время казалось, что детей больше нет. Что есть только пенсионеры и олигархи. Еще телесериалы. Еще есть Басаев и Алсу. А вот детей нет. Дети попали в руки к педофилам и ушли вслед за ними в темный педофильский лес. В любом случае, им сейчас невыгодно рождаться. Им не выжить. Не время детей. У обессилевших постсоветских родителей не хватит на них для зачатия спермы, а у государства – для образования учебников. Медсестры в роддоме их сразу заразят СПИДом, компьютеры – компьютерным вирусом, говядина – коровьим бешенством, а либералы – либеральной истерикой. Детям лучше остаться в истории советской детской литературы. В общем, дети пропали. Даже если они есть, их не выпускают из дома. Если детей выпустить из дома, их, как в ленинградскую блокаду, съедят голодные русские люди. Или их поймают педофилы и уведут в темный педофильский лес.

Но дети не пропали. Они даже не изменились. Детский юмор, по крайней мере, не изменился. В русской жизни многое из-менилось. А детский юмор – нет. Я сам надеялся, что он изменил-ся. Но он остался прежним. И слава Богу! Детский юмор – это единственное, что несет в Росссии подлинную карнавальную сти-хию! Детский юмор легко пропускает через себя фекалию, гениталию и либеральную истерику, чего взрослый юмор сделать не в состоянии. Бахтин зря не хотел замечать в детском юморе карнавала и весь карнавал отдал кому-то другому. Бахтин – это такой пидор, который много писал про карнавал и сильно пострадал от Советской власти.
Хотя, возможно, Бахтин и не пидор.
Я уже не помню, пидор он или не пидор. Сейчас уже вообще, кто там пидор, а кто – нет, понять сложно.
Появились дети неожиданно и сразу. Они бегали по дому традиционной детской стаей, звонили в дверь и сразу убегали, а потом положили мне в почтовый ящик записку – «Не срите громко. Мешаете ебаться. Подпись; бомж». Дети есть дети. Им действи-тельно кажется, что это смешно, когда бомж пишет записку, что ему, когда громко срут, мешают в сексе. Могли бы отредактиро-вать. Скорей всего, бомж пожаловался бы наоборот. Что ему громкой еблей мешают срать. Но вообще приятно было узнать, что детский юмор жив и по-прежнему лгеко, как и сто лет назад, переваривает фекалию, гениталию и либеральную истерику. В этой детской записке либеральная истерика чувствовалась тоже. Детский юмор сам не знает, что он переваривает либеральную ис-терику. Но, тем не менее, он ее переваривает.
Видно было только девочек. То ли девочек в России стало окончательно больше, чем мальчиков, то ли мальчики от страха перед темным педофильским лесом не выходят уже из дома совсем.

Самое удобное место у нас в доме – на лестничной клетке за мусоропроводом. Там не дует. Там тихо. Там хороший вид на Замоскворечье и даже еще дальше – на Садовое кольцо. Там вообще хорошо. Там по-настоящему уютно. Там не жарко летом. Там не сыро зимой. Девочки стали собираться там.
Иногда я там курю тоже. Иногда даже вместе с друзьями. Там нам спокойно. Там мы смотрим на Замоскворечье и еще дальше на Садовое кольцо. Там мы понимаем, что лучшее место в жизни – за мусоропроводом.
Когда я подошел к мусоропроводу, девочки не слышали, что я подошел. Или слышали. Слышали, но все равно продолжали говорить о своем, как будто бы не слышали, что я подошел совсем близко.
- Ну и на хуя мне математика, Тань? – Девочки, судя по всему, продолжали давно начатый разговор. Девочки говорили так, как обычно говорят девочки; уже по-женски спокойно, но еще при этом немного по-детски повизгивая. – На хуя? Я актрисой собираюсь стать. Или топ-моделью. Мне имидж нужен. Жопа эффектная нужна. Сиськи там выразительные. Голос звонкий и чтобы не дрожал. Рожа приличная. Кожа тоже. Мне поэтому биокефир ну-жен. Крем «LўОreal». И шейпинг нужен. А вот математика мне за-чем? Я на математику как дура смотрю. Математика на меня как дура смотрит. Ну и на хуя так мучиться,Тань?
- Смелая ты, Оля, – вздохнула Таня. – Нельзя так с математикой. С математикой осторожнее надо быть. В математике ведь-мы и черные маги сидят. Они, если математику дурой назвать, обидеться могут. И тогда они тебе в жизни говна много сделают, Оль.
- А я литературы больше математики боюсь, – вступила в разговор еще одна девочка. – Меня писатели пугают. Чехов осо-бенно. И чего он на меня своими очками смотрит, как будто душу из меня тянет?! Что я ему плохого сделала? Я же из него душу не тяну! Так чего он из меня душу тянет? Противно. Страшно. Так бы и въебала ему по очкам! А тебе разве не страшно, Катюш, когда на тебя Чехов смотрит?
- Я сама, Ань, литературы боюсь и писателей боюсь, – согласилась Катя. – Только я Гоголя больше боюсь. Гоголь еще сильнее, чем Чехов, душу тянет. Да они писатели все такие. Все душу из людей тянут! Я недавно Маринину по телевизору видела. Такая же противная, как Чехов или Гоголь! И тоже душу тянет. Нельзя же так душу из людей тянуть! Вчера по «Радио Россия» пиздюк какой-то умный выступал. Он говорил, что сама природа литературы противна природе человека. И как только можно быть писателем? Да я лучше последненй блядью стану на Ленинградском шоссе, чем писателем!
- Идеала, девочки, нет, – обреченно произнесла Таня. – Ты на писателей, Катюш, просто внимания не обращай. На писателей со-всем не хочется похожей быть. Хуй с ними. Но ведь в принципе не знаешь кем стать. Вообше ни на кого похожей не хочется быть! На Чехова, естественно, не хочется. Он противный. И страшный. И душу из людей тянет! Правильно ты, Ань, по очкам ему думаешь въебать. На Волочкову не хочется. Писклявая она какая-то вся. Правильно ее из Большого театра выгнали! На Новодворскую не хочется; толстая. На Мыскину не хочется; худая. На Светлану Сорокину не хочется. Она все время в брюках ходит. А я брюки не люблю. Правильно ее с НТВ вместе с брюками выгнали! На Борю Моисеева не хочется; пидор. На Бориса Немцова не хочется; робкий. Правильно его в Думу не выбрали! На Михалкова не хочется – усатый. И фильмы у него такие усатые. И вообще все русские актеры козлы. Нет идеала, девочки!
- Когда идеала нет, – сррзу же подхватила Катя, – тогда непо-нятно, зачем тогда все. Зчем я в школу хожу? Зачем математику терплю? Зачем писатели душу из людей тянут? Зачем я бабушку свою любимую старой советской дурой назвала? Зачем Путин? Зачем Боря Моисеев такой пидор? Зачем Михалков такой усаатый7 Зачем елка под Новый год? Зачем мы тут возле мусорпровода стоим? Зачем «Спирит» на Марс полетел? Жить не хочется без идеала, девочки! Давайте, если идеала нет, станем все такими же противными, как Чехов! Или из окна сейчас прыгнем! Чтобы все поняли, как нам тяжело без идеала жить!
- Не надо так, Катюш, – почти ласково почти пропела Аня, – есть идеал, нет идеала, а жить надо, Катюш, в любом случае, Ка-тюш! Жизнь ведь дается только один раз, Катюш! Это Чехов сказал. Я бы ему все равно по очкам въебала, чтобы душу не тянул, но это он правильно сказал. Ты на моих родителей посмотри. У них тоже идеала нет. И в Бога они не верят. И зарплату им редко платят. Но у них стихи идеал и они в стихи верят. Папа у нас классичекую поэзию любит. Он ее перед едой вместо молитвы читает. На завтрак – Пушкина. Перед обедом песню Окуджавы поет. Перед ужином опять Пушкина. Охуеть можно! И ничего не боится. Он только одного боится, – что олигархи всю поэзию купят и нечего будет перед едой читать.
- А чего олигархов бояться? – - удивилась Оля. – Я олигар-хов хорошо знаю. У меня дядя олигарх. Денег у него до хуя. Но он к народу тянется. Он в районную поликлинику ходит. И специально в те часы, когда пенсионеры мочу на анализ сдают. Он к столику подойдет, где моча стоит, и всю мочу понюхает. А часть мочи к себе в банку отольет и с собой заберет. Он ее дома еще понюхает. Он говорит, что никогда нельзя забывать, как моча пахнет. И тоже поэзию любит. Он недавно стихи сам сочинил – про то, как он мочу в банке из поликлиники несет.
- Ты, Оль, только не выебывайся со своим дядей, – обиделась Катя. – У меня тоже дядя олигарх. И у него денег еще больше, чем у твоего дяди. Он твоему дяде въебет по моче, и твой дядя в говно превратится. А твой дядя моему дяде въебать не сможет; мой дядя, перед тем как олигархом стать, в ОМОНе служил. Он та-кие приемы специальные знает, что он кому угодно может въе-бать, а ему никто не может. И потом Путин сейчас всех олигархов сажает. Он и твоего дядю, как Ходорковского, посадит. И все деньги у него заберет. А моего дядю не посадит. Моего дядю он любют. Мой дядя Путину реформы помогает осуществлять. Они вместе на лыжах катаются. И вместе в церковь ходят. А ты, Аня – дура! Что жизнь дается человеку один раз, это не Чехов сказал. Это какой-то другой писатель сказал. Мой дядя часто эти слова повторяет. И Путин их часто повторяет.
- Чехов – не Чехов, – вступилась за Аню Оля, – да какая на зуй разница! Я все равно не запоминаю, кто именно какую фразу сказал. Главное, чтобы фраза умная была. А Чехову в любом слу-чае по очкам въебать надо. Даже если это он такую фразу умную сказал Ты, Катя. сама тоже не помнишь, кто что сказал. Вот только это про жизнь и помнишь. А зачем ты молдаванину. который у Ваших соседей квартиру ремонтировал, голую жопу показала?
- Я правильно показала, – Катя закурила. – Я бы ему снова показала! Он у соседей квартиру ремонтировал. Ему соседи денег не заплатили за ремонт, а сами уехали надолго. Он там совсем один сидел. Ему жена из Молдавии не пишет, а на блядей у него денег нет. Мне за него обидно стало. Пусть он пока хотя бы на мою голую жопу посмотрит.
- А если бы он тебя за жопу схватил?! – ужаснулась Таня.
- Пусть хватает! Мне не жалко. А чего ее жопу-то жалеть? – Катя поперхнулась дымом. – Мне и пизду не жалко тоже. А то, что жизнь дается один раз, это не Чехов сказал. Точно не Чехов. Это уже недавно кто-то сказал. Это Боря Моисеев сказал. Или еще ка-кой-нибудь пидор сказал. Или Михалков сказал. Или олигарх ка-кой-нибудь сказал. Или Путин сказал. Это вообще кто угодно мог сазать.
- Это не Чехов сказал, – наконец вспомнила Таня. – И никакой не олигарх. Это Островский сказал. Это такой советский писатель был. Он очень больной был, но жизнь больше здоровых любил. Но он давно был. Позже Чехова, но все равно давно. А пизду жалко. Жопу, может, и и не жалко. А пизду беречь надо. Чтобы в нее ни хуем не лезли, ни пальцем не тыкали, ни просто глазом не смотрели! Островский не зря так сказал. Островский не только про жизнь сказал, что она дается один раз, но и про нее. Она тоже дается один раз. Но это все равно. Когда мы вырастем, мы все забудем. Их тогда уже никого не будет; ни Чехова, ни Островского, ни Бори Моисеева, ни Михалкова, ни олигархов. И литературу тогда уже в школах изучать не будут. И люди на другие планеты полетят. И денег у всех будет много. И пенсионеры мочу на анализ сдавать не будут. Они ее по компьютеру будут посылать.
- Все то же самое будет, – закурила и Оля, и тоже поперхну-лась дымом, – жизнь будет такое же говно, как сейчас. И никто на другие планеты не полетит. Там все равно ни хуя нет. И денег будет мало. И пенсионеры все так же мочу будут сдавать. И Михалков останется, и Боря Моисеев. И Чехов будет из новых детей душу тянуть, а они будут мечтать ему по очкам въебать. А про пизду ты, Танечка, ничего не знаешь. Ты же еще целка. Ты даже не целовалась ни разу.
- Я – не целка! – обиделась Таня.
- Целка, целка, – подтвердила Катя, – ты даже и курить не умеешь. И в Интернете ни разу не была.
- Я – не целка! – обиделась Таня. – Я сама не знаю, кто я. Я еще не ебалась ни разу, но у меня уже кровь оттуда каждый месяц идет. Страшно, девочки! Как будто Гоголь и Чехов у меня не толь-ко душу тянут, но и кровь оттуда тянут. Заебали вы меня все этой целкой! Вот вчера Иван Павлович меня тоже в классе оставил по-сле урока. Он у нас литературу преподает. Мы с ним разговаривать начали. Он меня про Чехова спросил. Нравится ли мне Чехов? Я ответила, чтобы только Иван Павлович побыстрее отстал, что нравится. Сил нет, как нравится! Нравится даже больше Гоголя. Чехов лучше всех. Но Иван Павлович не отставал. Он еще спросил, видела ли я пьесы Чехова в театре или в кино? Или хотя бы по телевизору? Я ответила, что не видела. Некогда мне по театрам ходить! И по кинотеатрам некогда. Занята я очень! Я сижу дома и, блядь, Чехова читаю! Мне даже телевизор некогда смотреть. У м-ня все время на Чехова уходит! Все уже прочитала не один раз, а все мне мало! А в театре Чехова нет смысла смотреть. Русские актеры все козлы и Чехова играть не могут. Но Иван Павлович и здесь не отстал. Он на меня внимательно посмотрел и дальше спрашивать стал, чем я еще интересуюсь. Я уже и не знала, что ему надо. Я ответила, что, кроме Чехова, ничем. Богу в церкви не молюсь. Спортом не занимаюсь.С овчаркой Эсмеральдой не гуляю. На дискотеки не хожу. Клей не нюхаю. Группу «Тату» не слушаю. Мебель по «феншуй» с места на место не двигаю. Марки и разные другие предметы не собираю. С мальчиками не дружу. Только Чехов! Теперь, думаю, Иван Павлович отстанет наконец. Но Иван Павлович и теперь не отстал. Он меня о современной русской литературе спрашивать стал. Мол, читаю ли я ее. Я ему снова ответила, что мне, кроме Чехова, никто не нужен. Лучше не-го все равно никого нет. Иван Павлович меня похвалил. Похвалил несколько раз. Ну, теперь, я думала, Иван Павлович наконец от-станет. Но он и теперь не отстал. Но про Чехова больше не говорил, а спросил, целка ли я. Я испугалась. Я съежилась и скукожи-лась вся. Слишком неожиданно Иван Павлович после Чехова про целку спросил! У меня в животе забурчало. Раньше у меня никогда не бурчало. У других, я сама слышала, как бурчало, но у меня ни-когда. Я ему честно ответила, что не знаю. Тогда он обрадовался. Он сказал, что мы сейчас вместе посмотрим. Мы вместе и опред-лим, да или нет. Он в этот момент на Гоголя стал очень похож. Мне совсем страшно было. Я же больше всего на свете Гоголя боюсь! Хотя и Чехова тоже. Но Гоголя больше. Гоголю я бы еше сильнее въебала по носу, чем Чехову по очкам. Иван Павлович уже хотел определять, но я спросить успела, кто же в конце концов сказал. что жизнь дается только один раз – Чехов или кто другой. И теперь уже, может, не один, ведь клонирование изобрели, теперь она, может, сколько угодно раз дается? Иван Павлович замялся. Иван Павловмч мямлить начал, что это не так важно, кто там что скаа-зал и что там сколько дается. Главное сейчас определить, целка я или нет. Но все же определять не стал, а совсем замялся. А я убе-жала. А ты, Олечка, дура! Ты не думай, что если у тебя дядя оли-гарх мочу из поликлиники ворует, то теперь тебе все позволено и теперь ты все о жизни знаешь! Ошибаешься! Не знаешь.
- А я ничего о такой жизни и не хочу знать, – не обиделась Оля. – Мне такая жизнь и даром не нужна. Что в ней хорошего? Одно говно. Детство никак не кончится. Очень долго детство идет! Математика заебала. Чехов душу тянет. Иван Павлович пристает. Дедушка твердит, что при Советской власти лучше было. Русские актеры все козлы. Олигархи мочу из поликлиники у народа вору-ют. Девочки, давайте сейчас, как Катя предлагала, все вместе из окна лучше прыгнем, чем такую жизнь терпеть!
- Давайте, девочки, – не спорила на этот раз Аня. – Давайте!
- Давайте, давайте, – была готова и Таня. – Ну ее на хуй та-кую жизнь!
- Не надо из окна! Я уже не хочу из окна, – захныкала Катя. – Я к бабушке хочу. Я прерд ней извиниться должна. Бабушка у меня «Тату» не понимает.
Бабушка считает, что они самые обычные лесбийские сучки и что таких давить надо, а не то они всю Россию своим лесбийским говном засрут.
Я вчера ее старой советской дурой назвала.
Пусть лучше бабушка меня удавит, чем «Тату»!
А сегодня я «Тату» разлюбила и пойду у бабушки за старую советскую дуру прощения просить.
Я в принципе из окна не хочу. У меня дел много. Я молдаванину еще раз голую жопу показать обещала. Я «Властелина колец-3» еще не посмотрела. Я в тибетских «Елках-палках» не была. Я педикюр еще ни разу не делала. Я наконец точно выяснить хочу, кто сказал, что жизнь дается один раз. Я на гитаре Земфиру хочу научиться играть. Я на другие планеты хочу полететь. У меня вообще на жизнь большие планы. Девочки, вы лучше без меня прыгайте! А я о вас тосковать буду. Я про вас буду всегда помнить. Я вашими именами другие планеты назову.
- Хитренькая какая! – заговорили хором остальные девочки, – Сама предлагала, а теперь она нас помнить будет! Нас помнить не надо. С нами прыгать надо. Это быстро, Кать. И совсем не страшно. Зато потом как хорошо-то будет, Кать! Детство сразу кончится. Глаза от компьютера наконец отдохнут. Математика ебать не будет. Чехов душу тянуть перестанет. Родители в покое оставят. Вообще можно в школу не ходить! Сама увидишь, Кать.
- Я к бабушке хочу! – ревела Катя. – А ты, Анечка, сама говорила, что в любом случае надо жить!
- Это я раньше так говорила! – отрезала Аня. – А теперь я так больше не скажу! Теперь я тоже поняла: да пошла она на хуй такая жизнь! Давай прыгнем, Катюш!
Судя по звукам, девочки потащили Катю к окну.
Я стал нарочно громко кашлять.
Все смолкло. Девочки выскочили из-за мусоропровода. Они пробежали мимо меня все той же традиционной детской стаей. Последней бежала Катя.
Девочек, как в стихотворении Кузмина, было на самом деле не четрые, а пять.
Просто пятая все время молчала, и ее стало видно только сейчас. Слава Богу, что девочки этого стихотворения Кузмина не знали. Тогда непонятно, чем бы все кончилось.
Дети меня порадовали.
Прежде всего тем, что дети не пропали.
И тем, что русское детство сейчас стало интересней.
В нем появились бляди на Ленинградском шоссе, пидоры, «Тату», компьютер и тибетские «Елки-палки».
В моем русском детстве при Брежневе всего этого не было. Хотя многое, как в детском юморе, не изменилось. В моем русском детстве при Брежневе были все те же суицидальные комплексы, жизнь тоже давалась один раз и так же хотелось въебать Чехову по очкам – тогда так же тянул за душу Чехов.
Сейчас, возможно, стало даже хуже. Сейчас он, наверное, тянет за душу еще сильнее. Но это уже в русском детстве не изменится никогда.
Девочки по-прежнему собираются за мусоропроводом.

ПАМЯТИ НОГ РЯДОВОГО СЫЧЕВА
Я ХОЧУ СДЕЛАТЬ ВАМ БОЛЬНО. ЕСЛИ ВЫ, КОНЕЧНО, НЕ ВОЗРАЖАЕТЕ.

Это – Россия.
Значит, каждый день праздник садизма и юбилей писателя маркиза де Сада
Русские люди хорошо разбираются в двух вещах – в водке и садизме.
С садизмом, как и с водкой, у русских людей традиционно долгие и сложные отношения.
Поэтому Сад – почти национальный русский писатель.
Садизма в России много.
Хватит на всех.
В нем можно плавать, как в речке, его можно жевать, как жвачку, его можно добывать бесконечно, как нефть. Конечно, садизма стесняются.
Все-таки абберация.
Все-таки сексуальная аномалия. Но когда русские люди начинают петь или есть, они уже перестают стесняться садизма.

Все начинается с русских народных песен, которые, в принципе, можно назвать энциклопедией садизма.
Даже в революционных или блатных песнях садизма меньше.
У нас нет народных песен со счастливым концом.
Там – сплошной Майданек для любви.
Чего стоит только «Из-за острова на стрежень», где Стенька Разин убивает любимую девушку долго, со вкусом и с коммментариями.
Или «Окрасился месяц багрянцем», где уже любимая девушка убивает не спеша и со вкусом любимого мужчину, так же комментируя каждый свой шаг.

Я не знаю, дошли ли до Сада русские народные песни и как он к ним относился. Но мне почему-то кажется, что дошли и относился он к ним хорошо.
Если Сад не испытывал оргазм, слушая русские народные песни, тогда он сам ничего не понимал в садизме.
Русская культура еды – тоже простор для садизма.
В России всегда ели курицу и рыбу, но так и не научились есть ни курицу, ни рыбу.
Тяжело с курицей. Возникает проблема с костями и также не решен до сих пор вопрос – есть курицу руками или все-таки вилкой?
С рыбой еще хуже. Рыбная вилка остается в России на положении изгоя. А без рыбной вилки есть рыбу действительно некомфортно.
Поэтому когда мы едим курицу или рыбу, есть ощущение, что мы не столько едим курицу или рыбу, сколько разбираемся на курице или рыбе с тяжелой русской судьбой.
Что мы с удовольствием поэтому с хрустом снимаем с нее кожу и отрываем ей лапы и крылья.
Что, не стесняясь, рыгаем, чмокаем и выплевываем кости.
Что не торопимся помыть потом руки.
В общем, Сад с наслаждением с русскими людьми не только бы спел, но и поел.
Оргазм и в том, и в другом случае был бы ему обеспечен.
Я очень рассчитываю на экспансию японцев и китайцев.
Их становится в России все больше.
Я думаю, что они постепенно научат нас понимать и есть курицу и рыбу, как это делают они.
То есть без соотношения с тяжелой русской судьбой.
То есть кушать, раз не прижилась рыбная вилка, палочками.
И аккуратно.
И не в майонезе, а в соевом соусе.
И без садизма к курице, рыбе и себе.
Что уже совсем скоро Сад, поев с русскими людьми, оргазма не получит.
Мы долго мучились с садизмом, не зная как его назвать.
Как его только не называли!
Садизм был и русской духовностью, и русским размахом, и критическим реализмом, и либерализмом, и патриотизмом, и ленизмом, и соцреализмом, и даже православным менталитетом.
Все кончилось, когда наконец в советском лексиконе появился гуманизм.
И все встало на свои места.
Гуманизм в советском и русском его понимании оказался настолько тождественен садизму, что можно спокойно менять один на другой без всякого ущерба для садизма и гуманизма.
Все выдающиеся русские садисты были, естественно, гуманисты.
Все они делали людям больно из любви к людям. В общем, они не скрывали, что получают оргазм от причиняемой людям боли, но любовь к людям ставили выше оргазма.
Раскольников, Ленин. Сталин, Чикатило про оргазм говорить не будут.
Они расскажут, что человек создан для счастья и звучит гордо.
Потом они расскажут о Чехове, Моцарте, духовности.
А потом они сделают Вам больно.
Сегодня маркиз де Сад – гуманист.
Садистом он был раньше.
А теперь он самый настоящий гуманист.
Гуманист в подлинном смысле этого слова.
В фмлософии Сада в человеке есть все – и «низ», и «верх».
Один не отменяет другого.
«Верх», то есть разум, понимает и Дидро, и налоговую реформу, и духовность, и, естественно, что людей мучить нехорошо.
А в это же время «низ», то есть сексуальная энергетика требует для получения оргазма рубца на теле жертвы.
И разум, то есть «верх», ничего тут с «низом» поделать не может.
И в истории европейской культуры последних двух столетий Сад первый соединил «низ» с «верхом».
Он первый принял человека всего целиком. Поэтому он оказался так нужен и фрейдистстам, и авангардистам, и постмодернистам.
Как настоящий садист, Сад тоже сделает Вам больно. Но как настоящий гуманист, он это сдеает политкорректно: он сначала попросит у Вас на это разрешения.

Третий отрывок из моего романа “В пожизненном заключении”.
3 сон “Преступление и наказание”

Брежнев.
Чехов – мастер полутонов.

Вы, Федор Михайлович.
Да Чехов по-русски писать не умеет.

Пугачева.
Вы, Федор Михайлович, умеете писать по-русски, но для всех было бы лучше, и для Вас тоже, чтобы вы не умели бы писать по-русски! Тогда говна в России было бы меньше! Ведь Вы тем говном, которое, умея писать по-русски, вложили в свои книги, всю Россию залили. Вы такое написали по-русски, что после этого по-русски писать никому уже не хочется! А Антон Павлович очень хорошо умеет писать по-русски.

Солженицын.
Антон Павлович лучше многих умеет писать по-русски. Лучше Вас, Федор Михайлович, в первую очередь.

Академик Лихачев.
Я, когда Чехова читаю, всегда наслаждаюсь.

Брежнев.
И я наслаждаюсь. А у Федора Михайловича все очень коряво. Язык очень корявый. И говна много. А у Антона Павловича говна нет никакого. Умно. Талантливо. Шутки добрые. Ирония легкая. Особенно в “Чайке”.

Пугачева.
В “Чайке”! В распиздяйке! Я Антона Павловича люблю все, кроме его лица и “Чайки”. Лицо потому что у Антона Павловича крысиное, а “Чайка” – занудное говно. Все очень многозначительно. а толку никакого.

Солженицын.
Если Вы “Чайку” не любите, то Вы Антона Павловича тоже не любите. Весь смысл Чехова в “Чайке”.

Вы, Федор Михайлович.
Нет там никакого смысла! Вы лучше, Александр Исаевич, о своих евреях пишите.

Брежнев.
Девочки, не ссорьтесь!

Вы, Федор Михайлович.
Ты что, хуй бровастый, меня пидором считаешь? Какая я тебе девочка! Ты кого девочкой назвал?

Пугачева.
Леонид Ильич, Вас, Федор Михайлович, пидором не считает. Это насчет девочек просто фраза популярная такая. А вот я Вас пидором считаю! Вы, Федор Михайлович, пидор, да и только!

Вы, Федор Михайлович.
Да я-то не пидор!
Какой я пидор! Вот Антон Павлович – пидор самый настоящий!
У Антона Павловича в “Чайке” страдания нет, а если нет страдания, то нет и смысла.
Так без смысла и страдания только одни пидоры пишут! Вот если Антону Павловичу въебать как следует, то у Антона Павловича сразу и страдание, и смысл появятся!

Пугачева.
Если Вы Антону Павловичу, Федор Михайлович, въебете, то я Вам сама так въебу, что Вас после того, как я Вам въебу, даже на мыло не примут! Поэтому, если Вы не хотите, чтобы Вас даже на мыло не взяли, то Вы Антона Павловича пальцем не тронете!

Солженицын.
Федор Михайлович, не стоит Вам Антону Павловичу въебать. Не стоит!

Академик Лихачев.
И Вам, Алла Борисовна, не надо Федору Михайловичу въебать, даже если Федор Михайлович и въебет Чехову. Будьте выше этого, Алла Борисовна!

Пугачева.
Если Федор Михайлович въебет Антону Павловичу, тогда и я Федору Михайловичу въебу. Я уже тогда не сдержусь. А Федор Михайлович “Чайки” даже не видел. Федор Михайлович, Вы вообще-то ”Чайку” знаете?

Вы, Федор Михайлович.
Знаю. И еще знаю, что Антон Павлович своей “Чайкой” весь театр засрал! Везде “Чайка” да “Чайка”! А где нет “Чайки”, там, конечно, уже и театра нет! А в “Чайке” никакого экшена нет! Весь первый акт: бе-бе-бе-бе-бе-бе-бе-бе-бе-бе. Весь второй акт: бе-бе-бе-бе-бе-бе-бе-бе-бе-бе. Я остальных актов не видел, но уверен, что и там тоже одно сплошное бе-бе. Ладно, экшена нет, хуй с ним, с экшеном, так ведь и страдания нет.

Пугачева.
У Вас, Федор Михайлович, тоже часто ни страдания, ни экшена нет.

Вы, Федор Михайлович.
Зато у Вас страдание есть. Вы когда домработнице Клаве маникюрные ножницы в анус засунули, то Клава у Вас хорошо пострадала! А когда молодому композитору, который Вам песню принес, компакт-диск на ухо надели, у Вас. конечно, страдание было.

Пугачева.
Я, когда молодой композитор страдал от надетого ему на ухо компакт-диска, я сама еще больше него страдала. Но он сам виноват; он мне там припевы написал в миноре, а надо в мажоре. В миноре пусть припевы небритая пизда Мадонна и малолетняя зассыха Бритни Спирс поют, а я в миноре не буду! Я буду только в мажоре! Я с молодым композитором сама потом в больницу поехала, где ему компакт-диск с уха снимали, а потом ухо зашивали. Я сама плакала, когда молодому композитору остатки компакт-диска из уха вырезали. Я сама хирургу пинцет подавала и молодому композитору сопли во время операции вытирала! Но нельзя припевы в миноре писать! Припевы, Федор Михайлови, надо только в мажоре писать! А домработницу Клаву я очень люблю. Она мне как родная. Она нам с Филиппом как член семьи. Я ей внука крестила! Но она, когда уборку делала, нужный мне компакт-диск хуй знает куда задевала, а потом часа два не могла найти. Я, Федор Михайлович, тоже человек! Я так тоже не могу. Мне этот компакт-диск очень нужен был. Я как могла себя сдерживала. Но на третий час я уже сдержаться не могла и Клаве маникюрные ножницы в анус вставила. Но Клава на меня не обижалась. Клава все понимает. Клава быстро успокоилась, тем более я ей маникюрные ножницы не так глубоко в анус вставила. И тем более я их там у нее в анусе не вращала, а просто вставила, и все, и мы с ней сразу их у нее оттуда вынули. А Клава компакт-диск потом совсем не вовремя нашла. Когда Клава его наконец нашла, тут как раз молодой композитор с песней пришел, где в припеве минор вместо мажора, и я ему со зла этот компакт-диск на ухо надела. Но он тоже не обижался. Он только сначала немного обиделся. Он очень гордится, что я ему сопли во время операции вытирала, а осколки компакт-диска хранит как реликвию. А Филипп потом ему много дорогих подарков сделал.

Вы, Федор Михайлович.
Вы, Алла Борисовна, врете, что “Чайку” не любите. Вы ее любите. Но Вы ее боитесь. Ведь там сказано “Если тебе нужна моя жизнь, то приди ее и возьми”. Вот из-за этих слов Вы “Чайки” и боитесь. Ведь Вы никому свою жизнь отдать не готовы! Вы только чужие жизни готовы забирать! А если бы Вы маникюрные ножницы Клаве глубже в жопу засунули? А если бы компакт-диск у молодого композитора с уха не сняли?

Пугачева.
Так ведь сняли.

Вы, Федор Михайлович.
А если бы не сняли?

Пугачева.
Вы, Федор Михайлович, первый были бы рады, если бы я Клаве маникюрные ножницы глубже в жопу засунула, а у молодого композитора компакт-диск с уха не сняли! Вы меня так не любите, потому что Вы эстраду в принципе не любите! Вам Алсу хотя бы нравится?

Вы, Федор Михайлович.
Мне голос нравится, а сама не нравится. Мне молодые татарочки совсем не нравятся! Они все какие-то дикие.

Пугачева.
Не молодые татарочки Вам не нравятся, а молодые татарчики Вам нравятся! Вот Вам кто нравится! А еще уверяли, что не пидор!

Вы, Федор Михайлович.
Мне и молодые татарчики тоже не нравятся.

Пугачева.

Нравятся они Вам! Нравятся! Пидору они не нравиться не могут! Молодые татарчики пидору всегда нравятся! Нравятся, когда они Вам кофе подают и в других своих позициях тоже нравятся! А не нравятся они Вам, когда минет Вам делать не хотят! Не дождетесь Вы от них минета, Федор Михайлович! Поэтому и будете поливать говном и молодых татарчиков, и молодых татарочек, и Антона Павловича, и всех подряд! И от меня минета не дождетесь! А ведь только одна я, Федор Михайлович, и могу сделать Вам минет, после которого Вы успокоитесь и перестанете всех говном поливать!

Вы, Федор Михайлович.
Да не жду я от Вас никакого минета, Алла Борисовна.

Брежнев.
Алла Борисовна, пожалуйста, сделайте Федору Михайловичу минет! Мы уже тоже устали слышать, как Федор Михайлович всех говном поливает.

Пугачева.
Ты, хуй бровастый, молчи. Ты, хуй бровастый, мне столько говна сделал, что я теперь принципиально Федору Михайловичу минета не сделаю. А тебе по бровям въебу. Поэтому слушай теперь, как Федор Михайлович всех говном поливает.

Чехов.
Алла Борисовна, пожалуйста, не мучайте Федора Михайловича, сделайте Бога ради ему минет! Сил уже нет никаких слышать все то говно, которое от Федора Михайловича идет!

Пугачева.
Антон Павлович, мне не жалко. Я бы сделала. Но после того, как Федор Михайлович мне напомнил, что я домработнице Клаве в анус маникюрные ножницы вставила, а молодому композитору компакт-диск на ухо надела, ни о каком минете не может быть и речи. Не дождется!

Солженицын.
Алла Борисовна!

Пугачева.
Не дождетесь!

Академик Лихачев.
Алла Борисовна!

Пугачева.
Не дождетесь!

Федор Михайлович.
Да не хочу я от Аллы Борисовны минета! Алла Борисовна минет хорошо не сделает. У Аллы Борисовны для минета рот кривой и губы тяжелые. Я от малолетней зассыхи Бритни Спирс минета хочу! У Бритни Спирс и губы воздушные, и весь остальной рот для минета идеальный.

Пугачева.
Тем более.

Солженицын
. Нет?

Пугачева
. Нет!

Чехов.
Значит, получается, Федор Михайлович и дальше всех подряд будет говном поливать!

Пугачева.
Не знаю, что там у Вас получается, но от меня вы Федору Михайловичу минета не дождетесь.

Отрывки из моего романа “В пожизненном заключении”.
Герой романа – приговоренный к пожизненному заключению маньяк-рецидивист.
Он сидит в одиночной тюремной камере и смотрит круглосуточно телевизор.
Потом “звезды телеэкрана”, медийные персонажи, являются ему во снах.

1 сон “Униженных и оскорбленных”.

Маршал Жуков:
Ты, Алла Борисовна, молодец! Мы с женой только одну тебя по телевизору и смотрим. Мы больше никого не смотрим.
Долина, Распутина, Лолита – все они рядом с тобой пиздорванки с трех вокзалов.
Ни кожи и ни рожи.
Ни голоса, ни внешности.
Вкуса тоже никакого. Только одну тебя и можно смотреть! Только потолстела ты очень. Ноги толстые. Жопа толстая. Шея толстая. Да и Филипп у тебя тоже толстый. Худеть надо, Алла Борисовна!

Вы, Федор Михайлович:
Алла Борисовна худеть не будет. Алла Борисовна, пока русский народ худеет, специально толстеет. А вот когда русский народ начнет толстеть, вот тогда Алла Борисовна похудеет. Но это еще будет не скоро. Алла Борисовна из русского народа еще не все соки выпила.

Пугачева:
Я из русского народа соки не пью.
Я русскому народу много добрых дел уже сделала.
Я недавно детскому дому елку на Новый год подарила. И я еще много других добрых дел сделала. Просто об этом не говорила.

Ленин:
А не говорила, потому что сказать тебе нечего!
Не делала ты никаких добрых дел.
Елку она подарила! Не дарила ты никакой елки!
Ты елку детскому дому в последний момент раздумала дарить и на дачу себе отвезла, а там вы с Филиппом всю ночь под этой елкой как суки напивались.

Пугачева:
С елкой так случайно получилось. Елку мы с Филиппом в самый последний момент решили себе оставить. И не потому, что елку жалко было! У нас таких елок много. Нам эти елки уже девать некуда. Просто так получилось. Новый год на носу, а тут в какой-то поганый детский дом тащиться с елкой! И как суки мы под ней не напивались. Просто бутылку джина под елкой выпили, а потом пошли в дом, и нас у камина развезло.

Ленин:
А детишки Вас, Алла Борисовна, ждали!
Детишки так надеялись, что Пугачева к ним и сама приедет, и елку привезет!
А Пугачева и сама к ним хуй приехала, и хуй елку привезла!
Их, видите ли, сук жадных, развезло под елкой! Все вы там в шоу-бизнесе жадные суки!

Пугачева:
Так случайно получилось. И нас не под елкой развезло. Нас уже потом, после елки, развезло. И потом я детдомовских детей не люблю. У них аура очень тяжелая.
Ленин. У тебя самой аура тяжелая. Надо же быть такой блядью, чтобы под детдомовской елкой как сукам напиться. Вы бы хоть с Филиппом до такой степени не напивались, чтобы Вас развезло. А кто под елкой кричал: “Вот тебе, детский дом, хуй, а не елка!”. Развезло их!

Пугачева:
Я им на следующий Новый год обязательно и сама приеду, и елку привезу. Мы бы и в этот Новй год приехали, но просто мы с Филиппом устали, а потом нас развезло. А как мы под елкой кричали “Вот хуй тебе, детский дом, а не елка!”, я не помню. Нас тогда уже совсем сильно развезло.

Вы, Федор Михайлович:
Развезло их!
Слушать противно!
И как не стыдно!
Такая богатая, а такая жадная!
Жадная, как самая последняя жидовская рожа!
Врезать бы один раз твоему ебаному Филиппу и всему вашему шоу-бизнесу по ебалу, так ведь нельзя! Посадят!

Пугачева:
Кто жидовская рожа? Я – жидовская рожа?! За жидов-скую рожу я из тебя, Федор Михайлович, самого елку сделаю! Можешь, Федор Михайлович. уже считать себя елкой! Я – жадная?! Да я всю се-бя людям отдала! Подумаешь. какая-то паршивая елка! Да засритесь и подавитесь вы все этой елкой!

Сталин:
Ты, Алла Борисовна, молчи. Федор Михайлович прав. Федор Михайлович почти никогда не бывает прав, но в данном случае он прав. Федор Михайлович очень точно про тебя сказал. Ты, матушка, всего лишь самая обыкновенная жидовская рожа, а даже если ты со-всем и не жидовская рожа, то ты все равно еще даже хуже, чем жидов-ская рожа, и все вокруг тебя жидовские рожи, а Филипп твой ебаный – тоже самая типичная жидовская рожа. Вы, Алла Борисовна и Филипп твой ебаный – настоящее пиршество жидовских рож! А шоу-бизнес Ваш – типичная масонская ложа! И русские песни Вы совсем петь не умее-те, поскольку русскую душу презираете. Если так презирать русскую душу, зачем же тогда вообще русские песни петь? В масонской ложе тоже русскую душу презирают, но там хотя бы русских песен не поют. В масонской ложе, когда они там свои мерзкие клятвы дают, и то рус-скую душу лучше понимают.

Пугачева:
Ты, Сталин, сам лучше молчи. Тут тебя никто не боит-ся! Ты, Сталин, сам еще даже хуже, чем жидовская рожа. Потому что ты, Сталин, грузинская рожа! Ты, грузинская рожа, зачем Русланову посадил? Ты зачем Мандельштама в самую пизду и в самую жопу за-сунул? Ты зачем Любовь Орлову при муже за ляжку хватал? Поэтому не тебе, грузинская рожа, рассуждать, кто там жидовская рожа, кто не жидовская рожа, и какая у нас в шоу-бизнесе масонская ложа! Я из тебя, грузинская рожа, если еще скажешь что-нибудь, в два счета тоже елку сделаю!
Сталин. Ты, Алла Борисовна, срань жидовская, всегда ею была и всегда ею и будешь! Ты хотя бы похудела и вообще имидж свой несчастный изменила, чтобы не выглядеть такой откровенной жидов-ской рожей! Толстая, грубая, пьющая, жадная – прямо идеал жидовской рожи. И даже не столичной жидовской рожи, а провинциальной жидовской рожи. У тебя. Алла Борисовна, местечковость из каждой щели твоей лезет, как таракан.
Пугачева. У тебя, Сталин, у самого сейчас кровь изо всех щелей полезет. Ты, Сталин, сам таракан. Обыкновенный усатый таракан. Только тараканы мне нравятся, а ты, Сталин, нет. Ты мне, Сталин, со-всем не нравишься. Ты зачем Красную Армию перед самой войной обезглавил? Ты что с Мейерхольдом сделал? Ты зачем, мудак усатый, весь джаз разогнал? Ты почему евреев с говном смешал? Ты зачем жену до суицида довел? Ты хотя бы одно доброе дело в жизни сделал, Сталин? И еще, блядь, по имиджу советы даешь! Ты бы лучше, имиджмейкер хуев, на себя посмотрел! Если ты, Сталин, не замолчишь, я тебе сама имидж поменяю. Так поменяю, что тебя, Сталин, уже никто не узнает! Я тебя из таракана елкой сделаю. Был таракан – и нет таракана! Вместо таракана теперь елка. Вот ты, Сталин, со мной на Но-вый год в детский дом елкой и поедешь. И детишки в детдоме тебе очень обрадуются. Детишки вокруг тебя будут хороводы будут водить и кричать: “Здравствуй, елка!”. Тогда ты наконец сделаешь, Сталин, одно в жизни доброе дело!

Сталин:
Ты, Алла Борисовна, Филипп твой, Гусинский, Березовский – это все одна масонская ложа. А Филипп твой – пидор самый настоящий! А у тебя, когда ты на эстраде выступаешь, из левого угла рта слюна течет.

Пугачева:
У тебя, Сталин, сейчас тоже потечет. Но не слюна. И не только изо рта. У тебя сейчас отовсюду кровь потечет! Я из тебя не просто елку сделаю! Я из тебя особенную елку сделаю! Если ты, Сталин, елку видел, то обычно елка вся в снегу стоит. Но ты, Сталин, такой ел-кой не будешь. Ты Сталин, будешь елкой, которая вся не в снегу, а вся в крови стоит.

Вы, Федор Михайлович:
Алла Борисовна, нельзя так грубо раз-говаривать со Сталиным!
Маршал Жуков. Алла Борисовна имеет право разговаривать со Сталиным как хочет! Алла Борисовна – певица Божьей милостью!

Вы, Федор Михайлович:
Да какой Божьей милостью! У кого тут Божья милость? У Аллы Борисовны? Нет на Алле Борисовне никакой Божьей милости! Вы, Георгий Константинович, охуели! Певица Божьей милостью – Мадонна или там Бритни Спирс! А Алла Борисовна рядом с ними никто!

Пугачева:
Кто меня сравнил с этой небритой пиздой Мадонной? Вы, Федор Михайлович? А Вы-то сами кто? Жалкий сраный эпилептик! Поэтому засуньте свою вонючую бороду себе в рот и молчите! Не то, Федор Михайлович, я из Вас и вправду елку сделаю!

Ленин:
Алла Борисовна, как Вы разговариваете с писателем?

Пугачева:
А кто тут писатель? Достоевский – писатель? Да какой он на хуй писатель! Жалкий сраный эпилептик! Да я ему сама его вонючую бороду в его вонючий рот его же вонючими руками засуну!
( продолжение следует)
Пугачева встает и направляется к Вам, Федор Михайлович.

2 сон “Униженных и оскорбленных”.

Вы, Федор Михайлович.
Алла Борисовна так Россию ненавидит, что все остальные рядом с Аллой Борисовной, которые Россию ненавидят, Россию любят! Алла Борисовна сильнее всех Россию ненавидит! Если бы подводная лодка “Курск” не утонула, Алла Борисона сама ее бы утопила. Если бы Останкинская башня не загорелась, Алла Борисовна сама бы ее и подожгла! Если бы чеченцы дома в Москве не взорвали, их бы Алла Борисовна взорвала! Если бы в Хабаровском крае отопление зимой не сломалось, то Алла Борисовна специально бы приехала в Хабаровский край и сломала бы там все отопление! Если бы Россия Аляску Америке не продала, то Алла Борисовна сама бы ее Америке бесплатно отдала! Вы и Курилы скоро японцам отдадите. Вы, Алла Борисовна и Гумилева бы расстреляли, если бы его до Вас не расстреляли. Да какого Гумилева! Вы бы, Алла Борисовна, не только Гумилева, Вы бы всех в России расстреляли. Какая же Вы тварь, Алла Борисовна! Вы Россию не любите больше, чем все остальные, которые Россию не любят! А ведь Вы именно России всем обязаны! Кто бы Вы были на Западе? Да никто! На Западе, Алла Борисовна, небритая пизда Мадонна и малолетняя зассыха Бритни Спирс! И кем бы Вы рядом с ними были? Да никем! И как бы вы рядом с ними прозвучали? Да никак! Вы на Россию молиться должны. А Вы ее так ненавидите! Вы даже о России и не думаете

Хрущев.
Алла Борисовна, Вы Россию и не любите и совсем о ней не думаете. Поэтому Вы только о минете думаете! И новый русский гимн Вам не нравится. Вам, конечно, было бы лучше, если бы Россия совсем была без гимна.

Вы, Федор Михайлович.
Для Вас, Никита Сергеевич, уже тоже все едино: что минет, что Россия. Вы сами раб минета, Никита Сергеевич! Вы когда Крым Украине подарили, тоже ведь не о России думали, а о минете. Как Вы в Крым приедете, а румяная толстожопая хохлушка в благодарность за то, что Вы Крым ей подарили, галушек Вам принесет, горилки нальет и еще вдобавок минет сделает! И живот у Вас будет сыт, и хуй доволен, и сами Вы пьяный и благодушный! А все другие румяные толстожопые хохлушки Вам еще галушек и горилки принесу, а затем по очереди Вам минеты делать будут! И новый русский гимн Вам не нравится! Вам “Боже, царя храни” больше нравится. Когда “Боже, царя храни” играют, то Вы и сами встаете, и хуй у Вас встает, а когда новый русский гимн играют, то сами Вы встаете, а хуй у Вас сидит.

Чехов. Вам только кажется, Федор Михайлович, что Вы все про всех знаете, а на самом деле Вы ничего ни про кого не знаете! Откуда у Вас только такая уверенность, что Вы все про всех знаете? Не надо так с Хрущевым! Хрушев Украине Крым отдал не только ради галушек, горилки и минета. У него и другие, кроме галушек, горилки и минета, цели были.

Вы, Федор Михайлович.
Вы сейчас, Антон Павлович, не Хрущва защищаете. Вы себя защищаете. Вам уже тоже все равно, чем Россию спасать: новым гимном или минетом. Потому что вы считаете, что Россию уже ничем не спасти: ни новым гимном, ни минетом. Алла Борисовна и то Вас лучше. Алла Борисовна, по крайней мере, Вас честнее.

Хрущев.
Чем же это Алла Борисовна честнее Чехова?

Вы, Федор Михайлович.
Алла Борисовна считает, что гимном Россию спасти нельзя, а минетом – можно! Поэтому Алла Борисовна и ставит минет значительно выше гимна.

Пугачева.
Я Россию люблю. Я ей добра желаю. И лодку “Курск” я бы не топила. И всех остальных мерзостей, которые Вы мне, Федор Михайлович, приписали, я бы тоже не делала. И о минете я совсем не думаю. Я только о России и думаю! О минете я тоже, конечно, думаю, но о России думаю во много раз больше. Вы меня совсем не знаете, Федор Михайлович, поэтому и тварью меня считаете. А я новый гимн очень люблю. Я его значительно выше минета ставлю. Без минета прожить можно, а без гимна нельзя.

Вы, Федор Михайлович.
Вы, Алла Борисовна, мечтаете, чтобы и гимн спеть, и минет одновременно сделать. А такое только во сне или в сказках бывает! Но Вы, Алла Борисовна, все русское не любите, а, значит, и сказки русские не любите!

Пугачева. Я очень люблю сказку про Колобка. И остальные тоже люблю.

Чехов.
Колобка Вы любите только потому, что Колобок у Вас с минетом ассоциируется.

Пугачева.
Я минет сквозь Колобка не вижу. А мне еще и другие сказки нравятся. Мне мальчик-с-пальчик нравится и про Емелю нравится.

Чехов.
Не Емеля Вам, Алла Борисовна, нравится и не мальчик-с-пальчик, а желтая газета “Мегаполис”. Потому что там много про минет пишут. От Вас, Алла Борисовна, черная энергетика идет. Вам этого никто никогда не говорил?

Пугачева.
Мне не говорят. Мне боятся говорить. Они считают, что раз я – Пугачева, то мне ничего и сказать нельзя. Я, Антон Павлович, долго терпела, а теперь все! Желтую прессу я не читаю, пусть хоть там про минет много пишут, хоть про винегрет! Я желтой прессой жопу вытираю. А ты, Антон Павлович, насчет моей черной энергетики не выебывайся! У тебя у самого душа черная! И голова темная! И лицо крысиное.

Маршал Жуков.
Зря вы так, Антон Павлович, на Аллу Борисовну! Зря! Энергетика у Аллы Борисовны совсем не черная! И минет в ее жизни столько места не занимает. Алла Борисовна к нему равнодушна. Алла Борисовна о нем даже совсем и не думает. Да Алла Борисовна его и делать не умеет.

Чехов.
Ну, конечно! Алла Борисовна не только минет делать не умеет, Алла Борисовна и хуя живого боится.

Пугачева.
Антон Павлович! Я тебе сейчас твое поганое пенсне на жопу надену! Ты сам хуя живого боишься!

Хрущев.
Алла Борисонака как раз только хуя живого и не боится, а всего остального боится. Но минет делает замечательно. Минет делает действительно такой, что Россию им можно спасти.

Вы, Федор Михайлович. Чтобы спасти Россию. надо сначала любить Россию. Одного лишь минета мало! Алла Борисовна Россию, конечно, совсем не любит, хотя минет делает прилично. Если Алла Борисовна что и умеет делать прилично, так это минет! Но Россию не любит. Но от Аллы Борисовны не черная энергетика идет. От Аллы Борисовны никакой энергетики не идет! От нее тоска вселенская идет. Если бы Алла Борисовна любила Россию, то от нее не шла бы такая тоска, какая сейчас идет от Аллы Борисовны! Такая вселенская тоска, как от Аллы Борисовны, только от того идет, кто Россию не любит, а лишь один минет и любит! Вам, Алла Борисовна, минет дороже чем Россия! А от вашего ебаного Филиппа, Алла Борисовна, еще большая тоска идет!

Пугачева. А ты, сраный эпилептик, откуда можешь знать, как я люблю Россию и как делаю минет! Да от тебя самого жуткая тоска идет. И от всей вашей русской литературы тоже жуткая тоска идет. Настолько Вы, Федор Михайлович, жалкий и тоскливый, что Вам уже и минет не поможет! Но если что и может Вам еще помочь, так это только минет.

Вы, Федор Михайлович. Алла Борисовна, не путайте минет с Россией! Не хочу я от Вас никакого минета! Я к минету абсолютно безразличен и никакой мне от Вас минет не нужен! Может, минет Вы и делаете лучше всех. но у России один путь, а у минета – совсем другой!

Пугачева. Просто Вам, Федор Михайлович, никогда никто приличного минета не делал, вот Вы и злитесь на минет и на Россию!

Чехов. Алла Борисовна, но ведь Вы же не рискнете сделать Федору Михайловичу тот самый золотой минет, после которого Федор Михайлович перестанет злиться на минет и на Россию.

Пугачева. А я даже и рисковать не буду! Я просто возьму и сделаю.

Пугачева встает и направляется к Вам, Федор Михайлович.
( Продолжение следует)

ИСТОРИЯ ПЕДОФИЛА.

Все про него знают только врачи-психиатры.
Но и они не знают.
Про педофилов вообще никто ничего не знает.
Может быть, знали когда-то давно, но потом благополучно забыли. Поэтому даже про инопланетян и про атлантов знают больше.
Хотя педофилы значительно ближе.
Они всегда рядом.
Про них знают только то, что специально для них надо снова ввести смертную казнь. И казнить надо два раза.
Это все, что известно про педофила.
Спеднестатистический педофил еще пока не открыт и не исследован.
Но это ненадолго.
Сейчас все про него все узнают.
Потому что я сейчас все про него расскажу.

Свою первую сексуальную травму он получил в 8 лет, когда во втором классе его исключили из октябрят. За мужской туалет и за Брежнева.
Мужской туалет тогда, во втором классе, поджег не он.
И на уроке рисования «Брежнев – сволочь» тоже крикнул не он. Он еще не знал тогда такого слова как “сволочь”. Он его слышал, но что это такое – “сволочь” – не знал. Такие слова, как “сука”, “тварь”, “синтаксис” и “пунктуация”, он уже слышал и знал, что это.
А про “сволочь” не знал.
Знал Максим, который сидел на парте слева.
А он не знал.
И поджег мужской туалет Максим.
И что Брежнев – сволочь, тоже крикнул Максим.
Но подумали на него и из октябрят исключили тоже его.
Он плакал. Он кусался. Он не представлял своей жизни без статуса октябренка. У него был нервный срыв. Шок. У него пошла кровь из носа. Он расцарапал себе лицо и хотел перекусить себе вены.
Потом его все-таки восстановили в октябрятах. Но было поздно. Он уже прошел посвящение в педофилы.
Потом он уже не считал травмы.
Они сыпались на него как из рога изобилия.
Его обижали старшеклассники. Они его травили. Они не давали ему спокойно прожить ни одной перемены. Они испортили ему все детство. Они отнимали у него мелочь, толкали в женский туалет, не давали спокойно съесть школьный завтрак и дочитать книжку про пионера-героя Марата Казея. Они прокалывали футбольный мяч, когда он играл в футбол. Они ставили ему подножки на школьных соревнованиях по легкой атлетике. Они клали ему в ранец кирпичи.
Из пионеров его не выгоняли, но там, в пионерах, у него тоже было много проблем. Ему постоянно говорили, что он неправильно завязывает пионерский галстук. Его ни разу не выбрали председателем совета дружины. Ему не давали поднимать на линейках флаг. Ему не давали поздравить ветеранов с Днем Победы. Мальчики не брали его подсматривать за девочками. Девочки не хотели на школьныз вечерах танцевать с ним белый танец. Они все видели в нем врага.
Когда он вырос, то он стал им всем мстить.
Не сразу.
Он еще не знал, что он педофил.
Он стал им мстить, когда он узнал, что он педофил.
Узнал он случайно.
Он понял, что ему хочется задушить всех детей, кого он встречает на дороге жизни.
Он им хочет отомстить за все то, что он перенес в детстве.
За исключение из октябрят.
За недочитанную книжку о Марате Казее.
За все те кирпичи, которые ему клали в ранец.
Сначала он испугался.
Но потом понял, что деваться ему некуда. Что пора мстить.

Когдда я был ребенком, я ему нравился. Я был в поле его интересов. Он этого не скрывал. Он шел за мной по пятам. Он подходил ко мне в самых обычных и самых неожиданных местах. Он легко и непринужденно вступал со мной в разговор. Он спрашивал, или сколько время, или просил закурить, или как, мол, куда-то там пройти. Он умело вступал со мной в беседу. Он говорил со мной о марках, о футболе и обо всем, что меня интересовало в детстве. Он интересовался моим половым созреванием. Он делал мне комплименты. Он хотел со мной поближе познакомиться. Ему нравились мои длинные пальцы и большие глаза. Ему казалось, что я хорошо разбираюсь в музыке. Или даже что я сам будущий музыкант, а пока учусь в музыкальной школе.
Потом я от него убегал.
Когда я немного подрос, он от меня отстал.
Но это был классический советский педофил.
Он легко просчитывался.
Он быстро сам себя выдавал.
В двадцать первом веке ситуация изменилась.
И не в лучшую сторону.
Классические советские педофилы стали уходить.
Или они навсегда сели, или растворились на бескрайних просторах России и жизни.
Они, конечно, еще дают о себе знать, но все реже и реже. Скоро они останутся только в моих книгах.
Это хорошая новость.
Но есть и плохая новость, – растет новое поколение педофилов, значительно более изощренных и жестоких, чем классические советские педофилы.
Нового педофила двадцать века сделала педофилом уже не сексуальная травма советского детства.
Его воспитывет мировая культура – постоянным интересом к формирующемуся детскому телу.
Гарри Поттер, сага про хоббитов – там в центтре почти всегда формирующееся детское тело. Там не захочешь, а станешь педофилом.
С одной стороны, прогрессивное человечество ведет активную войну против порносайтов и детской порнографии, а с другой – через Гаррри Поттера и хоббитов подсказыает педофилу, куда ему надо смотреть и где поле его действия. Спекуляция вокруг детского тела бесконечна. У педофила под ногами обильная почва. Значительно более обильная, чем раньше.
Прежнее поколение педофилов уже уходит.
Оно росло на «Дикой собаке Динго», на Мальчише-Киибальчише с Тимуром и его командой, на мультфильмах про Маугли и про Чебурашку, на детских песенках про годубой вагон и прекрасное далеко, на всей советской детской клкассике.
Там было много гуманизма. Но педофилии было тоже много.
Где в той культуре, которая предназначена для детей, кончается гуманизм и начинается педофилия, – пока не понял никто.
Я не хочу сказать, что всю детскую литературу пишут педофилы. И что детские фильмы и все остальные релизы для детей делают тоже они.
Но большая доля правды в этом есть.
Перед педофилом мы пока бессильны.
Мы к нему неподготовлены, – и милиция, и врачи-психиатры, и даже я.
Выход один – запретить детскую литературу.
И Кассиля, и Гайдара, и Карлсона, который живет на крыше, и Чиполлино, и Чебурашку, и всех остальных.
Надо запрещать.
От этого никуда не деться. От этого станет только лучше.
Пусть дети читают взрослую литературу.
И пусть взрослые пишут взрослую.
Но книжные издатели не поймут.
Они много зарабатывают на детской литературе.
Но они умные люди.
Сначала они не поймут, но потом, может быть, поймут.
Им станет стыдно, как стыдно было мне, когда я читал «Алису в стране чудес», «Гекельбери Финна», «Голубую чашку», “Мойдодыра”.
Очень было стыдно, когда я читал про мальчика-с-пальчика и Колобка – обреченую добычу педофила.
Стыдно было за взрослых дядей, которые сюсюкают с детьми, к тому же еще откровенно неуклюже описывая все тех же детей, с одной только целью – быть ближе к детскому телу.
Взрослых дядей не устраивают взрослые тети. Со взрослыми тетями взрослые дяди скучают.
Со взрослыми тетями у взрослых дядей оргазма уже не будет.
Взрослых дядей устраивают только дети.
С детьми взрослые дяди не скучают.
С детьми взрослым дядям хорошо. С детьми у взрослых дядей еще может быть оргазм.
Поэтому взрослые дяди пишут книжки для детей.
У педофила надо отнять все возможности знакомства с детьми.
Чтобы педофил не смог подобраться к детям.
Чтобы им не о чем было разговаривать.
Чтобы не было общих интересов.
Если не будет детских книг, педофил не сможет поговорить с детьми о персонажах детской литературы.
Если не будет детских фильмов и фильмов, где снимаются дети, то педофил не сможет соблазнить детей предложением сниматься в кино, а потом вместо киностудии утащить в ближайший темный подъезд.
Не будет детских мультфильмов и детских видеоигр – у педофила не будет шансов увести детей за собой туда, где он обещает показать им новые мультфильмы и видеоигры, потому что дети не поймут, что хорошего в мультфильмах и видеоиграх.
Понятно, что если не будет «культурной» продукции для детей, – педофил что-нибудь придумает еще.
Все равно соблазнит и уведет.
Но в любом случае возможностей у него будет меньше.
Так что никакой детской литературы.
Никаких детских телепередач.
Детям не надо сниматься в кино.
И во взрослых фильмах тоже.
Кино от этого ничего не потеряет.
И дети не потеряют.
Дети даже выиграют.
Они не увидят себе подобных на экране.
Во-вторых, станет меньше педофилов.
У педофилов не будет почвы под ногами.
Детское тело уйдет из их подсознания.
Потом детское тело в его подсознание вернется.
Но мы – милиция, врачи-психиатры и я – мы что-нибудь придумаем.
Мы ,наконец, поймем, кто такой педофил и как он устроен.
Мы постараемся сделать так, чтобы детское тело в его подсознание уже не вернулось.

Возможность Темноты
извращения, богохульство, пороки, границы, табу и теория социальной эволюции

Иеромонах Пантелеймон (Ледин)

Случаи проявления бесов (из записной книжки священника). Источник: книги Иеромонаха Пантелеймона (Ледина) "Козни бесовские", и книга этого же автора "Невидимая битва. Козни бесовские против человека", изданные православным фондом Благовест.

О телевизоре

Приехал в монастырь батюшка со своей духовно болящей матушкой. Бес устами одержимой во время молебна закричал: “У них в доме мир! Я не выйду из неё!” После молебна служивший священник поинтересовался: “Какой это “мир” в вашем доме?” Оказалось, что “мир” создавали два телевизора, которые работали в их доме с утра до поздней ночи.

Об автомобилях

— Сделай грех, — предложил бес священнику
— Какой? — поинтересовался тот
— Купи легковую машину.

Попы-”телевизорники”

Один, нецерковный тогда ещё, человек рассказывал, как на праздничной службе, когда было большое собрание духовенства, он стоял вместе со своим знакомым, духовно болящим, и во время торжественного выхода священнослужителей бес закричал устами его спутника: “Это попы-телевизорники! Я их не боюсь!” Знакомый потом говорил, что ему до этого случая и в голову не приходило, что те, кто смотрит телевизор, оказывается, на примете у беса

Праздник приближается…

— Скоро праздник Петра и Павла! — радовался бес.
— Что это ты радуешься праздникам Божиим? — спросил я его.
— А я на праздник в лес пойду, за грибами, за ягодами! Потом пойду на базар, продавать. Кто купит да не перекрестив съест, — вот я и войду в него, если Бог попустит!

О домашних животных

Одна верующая стала рассказывать мне в присутствии одержимой о том, что у неё околел старый кот:
— Ну и как? Плакала? — оживился бес
— Нет! Радовалась и отдыхала, — с вызовом сказала женщина
— Напрасно, — закручинился бес. — Надо бы поплакать по котику

http://www.bogistina.info/exorcism/proyavl.shtml

«Газеты постоянно щекотали мне нервы. В последних исследованиях приводились жуткие статистические данные буквально обо всем. Бесконечные свидетельства, что с нами не все в порядке, которым мрачно поддакивали ученые. Социальные психологи говорили о «непреднамеренном» повреждении механизмов, о «предчувствии худшего», об «ошибочных представлениях» относительно существующих возможностей. Ситуация усугублялась. Уровень насилия неуклонно рос, и никто не мог этому помешать. Народные массы пребывали в замешательстве, но ленились и вяло бездействовали.

Неопубликованные исследования намекали, что настал час расплаты.   

Ученые всматривались в данные и делали выводы, что все мы должны быть чрезвычайно обеспокоены. Никто не знал, что теперь значит «нормальное поведение», и некоторые утверждали, что это такая добродетель. С ними никто не спорил. Никто ни на что не решался. Всех снедали опасения.

Повсюду чувствовались вибрации безумия. Данные подтверждались пятидесятилетними исследованиями. Все перечисленные проблемы иллюстрировались диаграммами – кругами, шестиугольниками, квадратами, секторы которых были раскрашены в сиреневый, или белый, или серый.

Больше всего настораживали слабо акцентируемые выводы: преобразовать что‑либо и придать этому положительный вектор нет никакой возможности.

При взгляде на все это невозможно было сдержать страх и восторг.

Подобные статьи оставляли ощущение, что выживание рода человеческого по большому счету проблема не такая уж и важная. Мы обречены. Мы это заслужили».

Сегодняшние новостные ленты чем-то напоминают отрывок из романа:

• Нынешний кризис хуже Великой депрессии, заявил Сорос;
• Эксперты: сейчас недоедает каждый шестой житель Земли. Через 40 лет возможен массовый голод;
• Эксперты: изменение климата будет более катастрофическим, чем предсказывалось ранее.

Так что идея конца света непобедима и возможна никак не связана с религиозным сознанием.

Топичное околохудожественное. Многа букав.